для меня во многом неразгаданным человеком. Помню его мальчишкой,
пытливо вслушивающимся в наш разговор с его отцом в их нью-йоркской
квартире, помню его в Москве юношей-газетчиком, с влюбленным почтением
наливающим молдавскую <<Кодрянку>> обожаемому им Габриэлю Гарсия Маркесу,
помню его на моей переделкинской даче - газетного магната, смертельно
усталого и даже поначалу растерявшегося от собственного богатства и
влияния. Не помню только его слов - он всегда больше слушал, чем
говорил. Помню его на роскошном приеме по случаю юбилея <<Совсека>> в
бывшей партийной гостинице на Ордынке - политика, осторожно сортирующего
свои улыбки и рукопожатия по мере надобности и привычно лавирующего с
бокалом в руках среди отечественных банковских миллионеров,
телевизионных дельцов, правительственных чиновников, иностранных послов
и корреспондентов, эстрадных идолов, а также среди особого тусовочного
ассорти из разведчиков, стукачей и телохранителей.
Эта юбилейная тусовка никак не сочеталась с прежними никарагуанскими
левацкими репортажами Артема и с ним самим в том недавнем времени, когда
борьба с западным капитализмом еще была главной задачей тех, кто затем
поступил на службу капитализму отечественному в качестве начальников
безопасности самых его главных акул. Но это парадокс был только
кажущимся, ибо на самом деле эти люди служили не идеям, а власти, и если
бы она с самого начала была капиталистической, они бы так же ярко
изначально боролись бы и с проповедниками социализма.
В отличие от них, Артем, как фигура, был гораздо сложнее
приспособленчества, и более того - приспособленцы были ему
отвратительны, хотя от них было некуда деться. Удивительно, что в этой
среде он сохранил в глубинах души романтизм и веру в то, что печатным
словом можно изменить страну, историю. Для того чтобы понять
психологическую генетику Артема, надо вернуться к истокам его
превращения в действительно <<нового русского>> совершенно не
мавродиевского или брынцаловского склада.
Газетным крестным отцом Артема Боровика стал Юлиан Семенов - природно
необычайно одаренный человек, искренне романтизировавший людей интриги и
силы, в которых на самом деле очень редко уцелевал этот романтизм,
съедаемый, с одной стороны, страхом оказаться жертвами чужой игры, а с
другой стороны - страхом быть из этой игры выброшенным в тусклое
пенсионное существование.
Юлиан Семенов всячески преувеличивал свою близость к сомнительным
рыцарям плаща и кинжала, наверняка относившимся к нему с
покровительственной насмешливостью, и ребячливо любил появляться то в
ЦДЛ, то в ЦК в десантной форме и грубых армейских ботинках с каким-то
диверсантским медальоном на шее. На самом деле вряд ли он когда-либо
употреблял боевое оружие и, как я слышал, однажды убил человека только
по нелепой ошибке, на охоте. Уверен, что он никогда не выполнял никаких
тайных миссий, ибо их ему бы не доверили, и его авантюры за границей не
шли дальше кустарной корридно-сафарийной-дегустационной хемингуэевщины.
У него был замечательный трагический рассказ <<Корнблюм>> - об
арестованном в ранней юности как враг народа сыне драматурга Киршона -
Юрии, да и по многим его социально-сентиментальным детективам рассыпаны
блестки мечтательного дарования литературного иллюзиониста, верящего
лишь в реальность собственного воображения. Он был не карьеристом, а
всего-навсего прячущим свою интеллигентность гимназически простодушным
волонтером - воспевателем обманчиво таинственной профессии, казавшейся
гораздо выше писательской. Это случилось с ним не сразу.
Когда колонна Всемирного фестиваля молодежи двигалась в 1962 году по
хельсинкским улицам сквозь аплодисменты и злобные выкрики
антифестивальщиков, я, находясь внутри колонны, вдруг увидел несколько
очень советских фигурок, бегущих параллельно с нами, оскальзывающихся на
размытых глинистых склонах и с энтузиазмом размахивающих зонтами,
которые они позабыли раскрыть. Среди этих фигурок я разглядел поэта
Олега Дмитриева и Юлиана Семенова - оба уже несколько тучнеющие не по
возрасту и раннеодышливые, они поспешали за нами со слезами гордости за
нас, без какой-либо зависти к тому, что мы члены официальной делегации и
внутри колонны, а они просто-напросто туристы на обочине. Тогда еще
существовала солидарность поколения, потом неумолимо распавшегося.
Оттепель, перемешавшаяся быстро смерзающейся грязью, разбивала ледяными
комками в кровь наши лица, толкала многих к одной из двух форм цинизма -
к всеотрицанию либо всеприспособленчеству. Юлиан Семенов спрятался от
цинической действительности в законсервированный романтизм, генетически
восходящий к обаятельному образу Кадочникова в фильме <<Подвиг
разведчика>>, написанному бывшим гэбистом М. Маклярским, единственным
человеком, видимо, догадавшимся или даже знавшим об истинной причине
самоубийства Цветаевой - о том, что ей предложили сотрудничество с
органами. От разбитых надежд оттепели остались лишь семнадцать мгновений
неслучившейся весны. Это был лучший советский сериал, и он расположил к
Семенову сердца людей воспетой им профессии, ибо идеализированный образ,
сыгранный Тихоновым, пробуждал в них остатки самоуважения, почти
уничтоженные брежневской рутинной слежкой за диссидентами и тошнотворной
обязанностью охранять правящие полутрупы, от которых, несмотря на всю
косметику пропаганды, несло таким тленом, что брезгливо морщились их
собственные человекоовчарки. Отождествлявшие себя с героем фильма, эти
охранители того, что они презирали сами, благодарно помогли Семенову
создать личную экстерриториальность и укрыться, как в крепости, в
издательском бизнесе, надеясь, что он и дальше будет идеализировать их,
но искорки прежнего азарта что-то стали угасать в его отяжелевших
глазах, как, впрочем, и в глазах его прототипов.
Семенов успел поставить на ноги <<Совершенно секретно>>, но он надорвался,
и здоровье уже не позволяло расслабляться слоновьими порциями водки.
Из него получился особый тип шестидесятника, сочетавшего
социалистическую романтику с авантюрным привкусом чегеваризма и самую
искреннюю любовь к поэзии с бизнесной мертвой хваткой. Но чегеваризм
никак не соединялся с хемингуэевщиной, и любовь к поэзии - с
необходимостью добывать деньги самыми антипоэтичными способами. А на
мертвую хватку уже не было сил.
Семенов сам на себя взвалил построенный им небоскреб многоэтажных
обязанностей и зашатался под его тяжестью, понимая, что вот-вот рухнет
вместе с ним. Но прежде чем рухнуть, он гениально выбрал себе наследника
- Артема Боровика. Вернее, не выбрал - он его подготовил, воспитал, и не
дидактикой, а примером собственной энергии и предприимчивости. Впрочем,
еще до Семенова Артем был достаточно подготовлен к тому, чтобы взвалить
себе на плечи даже не построенный им самим небоскреб и выстоять. Его
отец Генрих Боровик был одним из лучших советских журналистов. Его
первый у нас в стране репортаж о молодом кубинском лидере, с горсткой
товарищей свергшем полицейский режим Батисты, читали буквально все, видя
в этом надежду на то, что и в нашей стране когда-нибудь произойдут
долгожданные перемены.
Не случайно именно в те годы стольких детей в СССР называли Фиделями, а
я подписал вместе с Солоухиным и Ваншенкиным просьбу нашему
правительству отправить меня добровольцем на Кубу, чтобы защищать ее от
американского империализма. <<Во имя завтрашнего дня и вас, все будущие
годы, Фидель, возьми к себе меня солдатом армии свободы!>>
Это было написано со всей влюбленностью в молодого, обаятельного Фиделя,
который, в отличие от наших <<портретов>>, вдохновенно говорил без бумажки
и ловил рыбу вместе с Хемингуэем. Сейчас многие забыли о том, что
кубинская революция делалась вовсе не на <<золото Москвы>>, и американцы
сами своим вторжением в Залив Свиней заставили воспитанника иезуитского
колледжа Фиделя Кастро назвать себя коммунистом.
Артем еще в детстве хлебнул глоток пьянящего воздуха молодой революции,
и он из него никогда не выветрился до конца.
Артем, выраставший за границей, увидел США еще глазами ребенка и был
лишен, как многие его ровесники, розовых иллюзий по отношению к Западу.
Но он знал и преимущества западной цивилизации в сопоставлении с СССР,
где невозможно было выбраться за рубеж без благословения выездной
комиссии, где в печати нельзя было критиковать первых лиц государства и
счастливые граждане победившего себя социализма ездили за колбасой в
столицу на электричке из Ярославля или из Тулы. Знание английского и
испанского помогало ему чувствовать себя естественно и в первом мире, и
в третьем. Но он не был иностранцем и в собственной стране, как это
происходило со многими номенклатурными детьми. Из него вырабатывался
исторически еще редкий в России тип - одновременно и западник, и
славянофил, одновременно критик и капитализма, и социализма, но вместе с
тем ценящий все лучшее в этих противоборствующих системах минус их
преступления и ошибки. Интерес к США и Латинской Америке он унаследовал
от Генриха, который не просто по предписанию, а по натуре своей был
интернационалистом и своего рода либералом, хотя ему выпало жить вовсе
не в либеральные времена. Никогда не забуду, как в довольно трудный для
меня жизненный момент, когда за каждым моим шагом и словом шла слежка,
Генрих <<пробил>> статью в <<Правде>> о моем успехе на сцене
Мэдисон-сквер-гардена, что выбило оружие из рук тех, кто пытался
отменить то одну, то другую мою заграничную поездку, обвинять меня в
идеологической нестойкости. Генрих вообще старался помогать всем, кому
мог. Но, попав в Москву, в союзписательский гадюшник, Генрих заметно
погрустнел, ему там было не по себе.
Артем сделал вывод из этого периода жизни отца. Он решил сам стать
хозяином своей судьбы. Поступив на работу в <<Огонек>>, он не хотел быть
лишь исполнителем воли даже такого талантливого и знаменитого редактора,
как Коротич. Артем добился поездки в Афганистан и написал сенсационные
очерки об этой, до него неизвестной войне. Он осуществил казавшийся
сначала несбыточным проект службы журналиста в американской армии и был
принят президентом США.
Это уже не его спрашивали: <<Скажите, вы не сын Генриха Боровика?>> - а
спрашивали его отца: <<Скажите, это правда, что вы отец Артема Боровика?>>
Когда я дал ему на выбор рукопись моего романа <<Не умирай прежде
смерти>>, к моему удивлению, он выбрал не политические, а лирические
куски, и был прав как редактор. Но политика все больше и больше
втягивала его в свою воронку. Он не только не сопротивлялся этому, но
нырял все глубже и глубже и иногда производил впечатление человека,
ходящего даже на суше в скафандре, почти не слышащего то, что ему
говорят иногда даже самые близкие друзья. Между ним и мной я вдруг начал
ощущать прозрачную, но непроницаемую оболочку. Однажды я передал ему
новую рукопись, которую он обещал немедленно прочесть, - но я вдруг
убедился, как блестяще он владел искусством исчезать. Я не мог даже
понять - читал он это или не читал. Встретив меня в Бишкеке, он радостно
бросился ко мне с объятиями, и я вдруг сообразил, что он просто-напросто
забыл эту малоприятную историю - жизнь слишком вознесла его над любой
литературой, не имеющей сиюминутной сенсационности. Когда я ему
напомнил, он начал невесело, но, думаю, искренне оправдываться: <<Ты не
представляешь, что у меня за жизнь... Прости меня, ради бога...>> Какая у
него была жизнь - это как раз было легко представить.
В отличие от своего более мягкого и компромиссного отца, избегавшего
конфликтов с властью, он ввязался в крупные рисковые игры. Насколько они
были связаны с политическим расчетом, основанным на раскладе
противоборствующих сил, а насколько на гражданской совести - судить
трудно. Но одно несомненно - смелости Артему было не занимать. Ни от
кого коррумпированная насквозь ельцинская администрация не получила
стольких <<подарков>>, как от <<Совсека>>. Иногда мне даже казалось, что он
допускает <<перебор>>, прямо опасный для его жизни, и после одного такого
<<букета>> публикаций я сказал жене: <<Ты знаешь, я боюсь, Артема могут убить>>.
Информированность еженедельника поражала и некоторых наводила на мысль о
его связи с ФСБ. Меня это мало волнует, потому что даже если это и было
так, то он был, видимо, связан с далеко не худшими людьми оттуда,
которым тоже, возможно, было смертельно стыдно за сползание страны в
беспредел.
Артем был не похож на типового восьмидесятника, хотя принадлежал к
таковым хронологически - в нем не было ядовитой иронии, переходящей в
стеб, ни показного, давно ставшего безопасным антисоветизма, ни
снисходительной издевки по отношению к родителям - он их не только
уважал, но и любил, ни щеголяния сексуальными победами - в нем была
сильна семейная традиционность и чувство жены как друга. Он, наконец, в
отличие от многих восьмидесятников, дружил со многими шестидесятниками,
не впадая в паранойю, что они якобы что-то отобрали у его поколения, и
был воспитан на их стихах. Он был полной противоположностью
виктороерофеевскому нигилизму по отношению к советской истории. Но он
работал не на ностальгию по прошлому, а на ностальгию по будущему. Если
мы уже никогда не вернемся в уютную только для безликих зомби несвободу
и превратим свободу беспредела в свободу, но в пределах совести, в этом
будет большая доля Артема Боровика.
------------------------------------------------------------------------
*Евгений ЕВТУШЕНКО
*Специально для <<Совершенно секретно>>
--
С уважением,
Sergei Kataev mailto:kataev250463@k66.ru
Skype: kataev1963
--
Информационно-дискуссионный лист портала WWW.VVENTRILE.RU
К нам подписались уже: 355 человек
Модераторский адрес и адрес для подписки на дискуссионный лист VVENTRILE.RU:
mailto:vventrile@gmail.com
Модераторы листа:
Евгений CrazyPro,Александр Crystal,Руслан Grek
Правила листа:
http://vventrile.ru/index.php?option=com_content&view=article&id=19&Itemid=17
Адрес портала:
http://www.vventrile.ru/
Скачать программу Ventrilo, для общения в нашем голосовом чате:
http://vventrile.ru/index.php?option=com_docman&task=doc_download&gid=13&Itemid=4
Мы ждем вас в нашем ICQ чате! Добавляем номер:
641685945
Данное сообщение отправлено Вам, так как Вы являетесь подписчиком Дискуссионного листа от портала WWW.VVENTRILE.RU.
Для того, чтобы написать в лист используйте адрес:
mailto:vventrile@googlegroups.com
Чтобы отписаться от этого листа, используйте адрес:
mailto:vventrile+unsubscribe@googlegroups.com
Комментариев нет:
Отправить комментарий